Сегодня в обществе достаточно грамматически правильно назвать ту или иную профессию в женском роде, чтобы в ответ услышать раздражение или даже шутки. При этом речь идёт про обычную часть грамматики – это слова, которые помогают описать женщину в соответствии с её работой или родом деятельности. И тут возникает вопрос: это всё потому, что язык предложил нам вдруг нечто настолько экзотическое? Или феминитивы сейчас продиктованы темой равенства? Ведь прежде всего их представляют именно так – мол, это слова, которых «никогда не было» и которые появились только сейчас из-за текущей повестки дня.
Социолингвист Владислав Горбацкий, который много лет исследует феминизацию беларуского языка, видит закономерность в этих бурных дебатах. Тема возвращается снова и снова и каждый раз вызывает дискуссии. В этом эпизоде мы обратимся к истокам, чтобы понять из истории, как происходила маргинализация беларуского языка и что можно сказать о феминитивах с точки зрения их исторического возникновения. Когда они появились и почему сегодня столько споров об их необходимости – и вообще о самом их существовании? И наконец, правда ли, что Франциск Скорина был первым феминистом в Беларуси?
Чтобы понять, о чём идёт речь, сначала нужно определиться с терминами. Феминитив в контексте нашего разговора – это, во-первых, существительное женского рода (иногда ещё и прилагательное, но если говорить о феминизации беларуского языка, то речь у нас пойдёт в основном о существительных). И во-вторых, раз мы говорим о названиях профессий и роде деятельности женщин, уместно добавить, что: с научной точки зрения феминитив здесь выступает ещё и как агентив. Потому что именно агентив называет действующее лицо по роли человека в обществе, его профессии, социальной роли или даже по тому, чем он занимается в конкретный отрезок времени. Такие слова работают там, где язык должен точно сообщить, кто делает дело, кто принимает решения, кто выступает как специалистка или специалист.
По своей сути язык всегда стремится к точности. В этом, собственно, и заключается его сила – в способности точнее описывать нашу реальность. Ради этого носительницы и носители языка всегда создавали новые слова – чтобы потом не путаться и понимать, о чём именно идёт речь. Это продиктовано естественным требованием логики развития.
Поэтому в истории беларуского языка раньше никто не видел проблемы в том, чтобы называть женщину в соответствии с её деятельностью. Да и сама языковая система подсказывала людям наиболее удобные способы образования таких слов с помощью разных суффиксов. Например, модели с «-іца» или «-ка» в конце слов существовали веками и использовались в самых разных контекстах: от высокой литературы до живой народной речи.
Этот процесс был очень активным ещё во времена Франциска Скорины, когда в его текстах встречалось множество женских форм для обозначения самых разных занятий. Но феминизма тогда, конечно, не было. То есть свидетельства их широкого существования есть даже в словарях XIV века, однако связано это было не с вопросом равенства. Феминитивы были обычным для беларуского языка явлением.
К сожалению, в повседневном контексте точность выглядит совсем иначе. Например, если в беларускоязычном заголовке в 2015 году было сказано: «Прэзідэнт Эстоніі заручыўся з кіраўніком кібербяспекі Латвіі» (Президент Эстонии обручился с руководителем кибербезопасности Латвии), мы, как и собеседник подкаста, можем подумать, что этот материал расскажет в том числе и про гей-брак. Потому что род остаётся мужским, и у читателя формируется впечатление, якобы речь в материале пойдёт о двух мужчинах. Но если в это вникнуть и начать разбираться, было ли это на самом деле, выяснится, что это ошибка. И произошла она именно из-за игнорирования женского рода: нужно было написать «кіраўніца» (руководительница) вместо «кіраўнік» (руководитель), и это бы всё решило.
Владислав Горбацкий обращает внимание и на другие случаи, когда из-за такой «универсальности», которую пытаются приписать мужскому роду, возникает ненужная путаница. Например, если в тексте написано «прэм’ер-міністр сказала» (премьер-министр сказала), сама грамматика уже подсказывает, что речь о женщине, однако название должности остаётся в мужском роде и уводит смысл в другую сторону. Несколько букв в конце и грамматически правильное слово «прэм’ер-міністарка» (премьер-министрка) уже сделали бы фразу цельной и понятной. Именно в таких случаях феминитив и развязывает этот нелепый смысловой узел.
С этим связан и второй пласт, о котором Владислав говорит отдельно. Слово работает как знак признания: если в языке нет названия, обществу проще представить, что и соответствующей роли для женщины не существует. Безусловно, это не универсальный принцип, потому что люди способны представлять что-то и без слова. Но в массовой коммуникации отсутствие названия поддерживает инерцию. Наш собеседник вспоминает мысль датского лингвиста Кристофера Нюропа: «Отсутствие женского рода в словарях ведёт к отсутствию женских прав в кодексах». Смысл тут в том, что язык и правовая реальность взаимно подкрепляют друг друга. Если в языке должность существует только в мужском роде, возникает и ощущение «несовпадения» женщины с этой должностью, будто она там случайно.
В беларуском пространстве такой механизм ярче всего отмечается в отношении слова «прэзідэнтка» (президентка). Владислав вспоминает, что в части официальных словарей такую форму женского рода хотя и можно встретить, но рядом при этом стоит помета «іранічна» (иронически). То есть даже здесь русифицированная норма пытается придать женской форме оттенок «насмешки». В итоге человек, который ищет опору в авторитетном издании, получает такой сигнал: «Форма как будто бы возможная, но в серьёзной речи её лучше не употреблять». А дальше этот сигнал начинает работать как инструкция, которая со временем и превращается в привычку.
Чтобы понять, почему феминитивы у некоторых иногда вызывают раздражение, нужно смотреть не на суффиксы, а на знание истории языковой нормы. Наш собеседник подчёркивает: настоящие языковеды никогда не смеются над феминитивами, потому что видят в них такой же обычный инструмент языка, как и в остальных словах. Ирония или даже насмешки чаще всего возникают тогда, когда у человека нет чувства живого беларуского языка в его стилистическом многообразии. Хотя даже если обратиться к художественной прозе и поэзии ХХ века, можно увидеть, что феминитивы там употреблялись довольно широко. Владислав вспоминает, что в текстах Михася Зарецкого они не выглядят каким-то экзотическим явлением. У Кузьмы Чёрного они тоже звучат без какой-либо специальной пометы. Так работает языковое чувство авторов, которые слышали беларуский язык в повседневной речи и переносили его в письмо.
Конечно, тут важно не начать идеализировать историю. Владислав Горбацкий и сам отмечает, что беларуская традиция сохраняет много консерватизма и сексизма. Это отдельная тема. Но само наличие феминитивов в старых пластах языка не требует никаких оправданий. Они существовали внутри самой языковой системы, работали и в быту, и в правовых документах, и в религиозных текстах. Когда сегодня кто-то говорит, что феминитивы пришли из моды XXI века, учёный предлагает открыть большой словарь старого беларуского языка и посмотреть, сколько там женских названий. Взгляд на такие источники снимает сомнения: эти слова существовали задолго до того, как в Европе появились современные дискуссии о равенстве.
Вопрос о том, почему это раздражает, чаще всего сводится к одному: люди привыкли к определённой стилистике. Учёный объясняет это доминированием русского языка, который влиял на представления о том, что считается «правильным» в официальной речи. Так закрепляется представление о мужском роде как обобщающем и «универсальном». А потом эта схема во многом была перенесена из русскоязычной модели. Начала восприниматься как нечто естественное, но уже и в беларуских учебных материалах.
Поэтому сегодня в беларуских реалиях и сложилась такая языковая рамка: с одной стороны, есть академическая работа со словарями и грамматикой, по которым официально существуют и женская форма, и мужская. Это закреплено даже в новых версиях толковых словарей беларуского языка, которые выходили под редакцией Академии наук Беларуси. С другой стороны, есть повседневная практика – например, в официальных газетах, где женщину всё время обозначают мужским названием должности. Владислав Горбацкий объясняет это как продолжение русификационной инерции, которая сама по себе не исчезает. Он вспоминает примеры из советской прессы, где некоторые женские формы существовали до войны, а после середины ХХ века начали вытесняться. В качестве показательного примера он приводит слово «намесніца» (заместительница): форма существовала, она была зафиксирована в текстах, но после определённого момента исчезла из газет, оставив только «намеснік» (заместитель) как универсальное название.
Учёный много говорит о различиях между традициями письменной речи. В текстах, написанных по нормам тарашкевицы, употребление мужской формы по отношению к женщине скорее воспринимается как стилистическое несоответствие. Редакции, которые работают в этом стандарте, такую форму исправят и поставят женскую. Он вспоминает и редакторскую работу в медийном пространстве, где тексты о женщинах приводят в соответствие с нормой. Такой подход он сравнивает с литовской традицией, где в официальном письме упоминание женщины через мужское название должности воспринимается как ошибка и будет отмечено при редактировании. Этот пример он приводит, чтобы показать: система работает там, где есть привычка и ясная стилистическая рамка.
Кстати, насчёт привычек: ситуация осложняется ещё и тем, что часть женщин просит называть себя словом в мужском роде. Вероятно, из-за навязанного ощущения значимости маскулинитива. Но так считают не все: другая часть женщин, наоборот, настаивает на женской форме, потому что видит именно в ней точность формулировки и видимость. Наш собеседник предлагает различать здесь два уровня. В личной коммуникации пожелание человека имеет вес, особенно в интервью, где есть самопрезентация. Даже если бы Владислав работал над интервью, в котором женщина попросила бы обозначать её работу или род деятельности в мужском роде, так бы и было – конечно, с пометкой в тексте, что это было её пожеланием. Но в авторском тексте, где речь идёт об общей норме и о языковой культуре, действует другой принцип: текст ориентируется на стилистические правила, потому что именно они поддерживают качество речи. Поэтому в своём авторском тексте, когда он описывает вклад женщины, учёный будет использовать феминитивы. Но это его подход. Официальные издания, которые системно принимают стилистические отклонения за норму, будут обозначать женщину формой мужского рода.
И вот в такой практике постепенно размываются границы, а вместе с этим у читателей теряется и сама чувствительность к точности формулировки. Потому что таких изданий вокруг слишком много. И читатели уже начинают воспринимать это как норму, по инерции употребляя маскулинитив по отношению к женщинам и дальше распространяя такую практику в языковой среде. Таким образом это и закрепляется, но уже как незыблемое правило. Поэтому спустя какое-то время даже женщины, которые постоянно находятся в такой среде, убеждены, будто употребление мужского рода для всех – это языковая норма.
Чтобы перейти от споров к практике, нужно разобраться, как образуются феминитивы. Владислав Горбацкий говорит, что в беларуском языке самым распространённым способом образования женской формы названия служит суффикс «-к-». Именно с его помощью образуется больше всего форм, и он легко встраивается в современный язык. В повседневной речи с его помощью без труда образуются такие слова, как «дырэктарка» (директорка) или «доктарка» (докторка). У этой модели есть своя ясная история, она зафиксирована в словарях и понятна большинству.
Наряду с «-к-» есть и другие модели, которые в определённые эпохи были менее заметны, а теперь снова активизируются. Владислав особенно выделяет суффикс «-іц-», который в старых пластах языка был продуктивным, потом стал встречаться реже, а сегодня используется для решения более сложных случаев. Он упоминает современные дискуссии вокруг формы от слова «акадэмік» (академик). В речи можно встретить разные варианты, и исследователь отмечает тенденцию к форме «акадэміца» (академица). По той же логике образуется и «экалагіца» (экологица). Такие слова показывают, что язык ищет выход с помощью собственных средств, а не через кальку чужой модели.
Вариативность может пугать и вызывать сомнения. Когда человек видит несколько возможных форм, он начинает думать, что это «неофициальные слова», и выбирает «безопасный» путь – оставляет мужское название. Собеседник признаёт: вариативность и правда создаёт трудность для носительниц и носителей, которые только сейчас возвращаются к беларускому языку. Но в этой же вариативности он видит и признак жизни. Пока норма не устоялась, язык предлагает несколько путей, а потом речевая практика постепенно выводит тот вариант, который звучит наиболее органично для большинства. В качестве примера он рассуждает о форме слова, описывающей женщину, которая занимается фотографией. На практике чаще звучит «фатографка» (фотографка), но встречается и «фатаграфіня» (фотографиня). Он подчёркивает, что сам по себе факт конкуренции форм не должен вести к отказу от феминитивов как явления.
Отдельная практическая проблема возникает со сложными названиями должностей. Владислав Горбацкий подчёркивает: в таких случаях язык не требует феминизации каждого элемента. Если есть название вроде «прэм’ер-міністр» (премьер-министр), феминизация затрагивает вторую часть, и в тексте появляется «прэм’ер-міністарка» (премьер-министрка). В сокращённом варианте можно употребить «прэм’ерка» (премьерка). Такой подход снимает часть аргументов о якобы «громоздкости» и при этом сохраняет точность.
Учёный рассуждает о том, как слово может менять значение и как это влияет на восприятие феминитивов. Он вспоминает слово «кавярка» (кофеварка), которое в определённый момент обозначало женщину, занимавшуюся приготовлением кофе. Это было зафиксировано ещё в XIX веке. А позже это значение исчезло из общего употребления, но спустя какое-то время снова вернулось, уже как название прибора. Такие изменения не говорят о какой-то «ошибочности» появления феминитивов. Скорее, это просто отражает жизнь лексики, когда значение слова со временем перестраивается.
А некоторые слова были созданы много лет назад, чтобы описать явление из другой страны, и сохранились как готовый инструмент для вполне естественного употребления уже сейчас. Собеседник вспоминает рукописный толковый словарь Язепа (Иосифа) Тихинского, который хранится в Вильнюсе. И в качестве примера приводит слово, зафиксированное ещё в XIX веке. «Прафесарка» (профессорка) обозначена как женщина, работающая в этой должности. Конечно, это же слово приводится и в значении «жонка прафесара» (жена профессора), однако сам факт демонстрирует, что язык мог называть женщину в роли, которой не существовало для контекста Беларуси того времени. В XIX веке беларуска не могла работать профессоркой. Но в словаре описываются немецкие земли, Скандинавия и Австро-Венгерская империя. Поэтому так это и обозначено. То есть язык описывал более широкий мир. Шире отдельного социального контекста. И сохранил этот инструмент до наших дней.
Если посмотреть на аргументы противников феминитивов, Владислав регулярно сталкивается с одной и той же оценкой: «некрасиво». Он подчёркивает, что такая реакция всегда субъективна. В разные эпохи люди по-разному воспринимали новые слова, заимствования, языковые сдвиги. Сегодня в сленге появляются англицизмы, которые для части людей тоже кажутся неприемлемыми, однако это не повод отменять само слово. Языковая система формируется не через чувство вкуса отдельной персоны, а через коллективное употребление и через правила, которые поддерживают такую речь. А позже, когда форма укореняется, она перестаёт резать слух. Другой тип критики, который он время от времени слышит, связан с тем, что феминитивы называют «выдумкой». Здесь Владислав Горбацкий отвечает уже как исследователь: он показывает фиксацию в словарях, в художественных текстах, в диалектных материалах. И отдельно подчёркивает: как творческий человек он может использовать свою креативность в сфере художественного перевода, но будучи учёным, он опирается только на свидетельства. Тезис о «выдумке» рассыпается в тот момент, когда человек видит страницу словаря с датой и контекстом.
Третий пласт критики возникает когда люди сталкиваются с длинными названиями должностей, по инерции пытаются феминизировать их целиком и в итоге получают «громоздкие» по ощущениям конструкции. А после делают вывод о «тяжеловесности» всей системы. Владислав предлагает воспринимать это как этап обучения. Человек усваивает правило, начинает видеть, что феминизация касается только определённой части слова, и тогда конструкции становятся проще. Он предлагает относиться к этому как к языковой грамотности, которая формируется через чтение и редакторскую работу.
В последние годы в беларуском пространстве появляются и новые слова, которые сразу оказываются в центре споров. Учёный вспоминает проект, посвящённый женщинам, лишённым свободы по политическим мотивам, и слово «палітвязынка». Он называет это примером того, как язык реагирует на новую реальность. Когда появляется значительное число женщин в роли, для которой раньше не было устоявшегося названия, люди начинают искать подходящую форму. В беларускай традиции существовало слово «вязнеўка» (узница), но встречалось и «вязнічка». Параллельно могли возникать и другие формы, например «вязнярка». «Палітвязынка» в этой ситуации выступает как неологизм, который пытается занять своё место. Владислав предлагает не бросаться с запретами. Он наблюдает за тем, как слово живёт, и признаёт: всему нужно время. Часть неологизмов со временем может исчезнуть, если люди не будут ими пользоваться, а другая часть останется и начнёт расцветать. Он сравнивает развитие слова с ростом ветвей, где выживают не все побеги.
В этой дискуссии его позиция особенно интересна тем, что она не боится противоречий. С одной стороны, он отстаивает норму и историческую почву феминитивов. С другой – признаёт место для творчества, когда оно возникает из реальной потребности носительниц и носителей языка. Именно в таком сочетании и видно, что язык не существует как музейный экспонат. Он обновляется, сохраняя связь с тем, что уже было.
Если послушать, какие слова самому Горбацкому нравятся, он называет «караліца» (королева) и «этнолагіня» (этнологиня). В слове «караліца» его привлекают прозрачность модели и историческая глубина. «Этнолагіня» интересна ему своей формой и тем, как она звучит в профессиональной среде. Он отмечает, что в речи встречаются и другие варианты, однако эту форму многие уже воспринимают как самую естественную.
Он также рассказывает историю, которая подтолкнула его лично к этой теме. В детстве он услышал по радио фразу с конструкцией «жанчына-касманаўт» (женщина-космонавт). Его бабушка, учительница, восприняла это как языковую неточность и сказала, что правильно – «касманаўтка» (космонавтка). Но тогда он скорее поверил радио как авторитету. И только в студенческие годы начал понимать, как работают языковые нормы. Эта история становится доказательством того, что живая речь сохраняет точность даже лучше, чем официальная.
В его рассуждениях есть и ещё одна важная тема, которая выходит за рамки языковой пары «мужчина – женщина». Владислав Горбацкий говорит о людях, которые не вписываются в бинарную модель. Для них одной только феминизации недостаточно, чтобы решить проблему видимости. Он упоминает стратегии, в которых ищут другие средства, например формы множественного числа, способные охватывать более широкий круг людей, и приводит в пример форму «феміністыя» (множественная форма для более инклюзивного обозначения феминистов), а рядом упоминает «анархістыя» (для более инклюзивного обозначения анархистов). В этих формах он видит ресурс старых пластов языка, который сегодня может работать как инклюзивный механизм. Учёный не идеализирует этот ресурс, но предлагает относиться к нему как к возможности, о которой сегодня могут забывать.
Тут он уточняет, где проходят границы феминитивов. Есть женщины, которым феминитивы кажутся ненужными или некомфортными. По его наблюдениям, встречаются и лесбиянки, которые принципиально выбирают для самоопределения мужские названия. Он предлагает воспринимать это как факт социального разнообразия, который не отменяет саму языковую систему. Языковая норма может существовать, а люди при этом могут выбирать индивидуальные стратегии.
Когда речь заходит о языках, которые наиболее последовательно используют феминитивы, Владислав Горбацкий первым называет литовский. Он отмечает: там женские названия профессий употребляются почти повсеместно, и это воспринимается как редакторский стандарт. Такое положение вещей он связывает с архаичностью морфологической системы и с традицией письменной культуры, которая поддерживает феминизацию на уровне нормы. Дальше он обращает внимание на франкоязычный мир. Учёный говорит, что во Франции феминитивы долгое время академически ограничивали, однако в других франкоязычных регионах, географически удалённых от Франции, например в Квебеке, они сохранялись лучше. Он упоминает также франкоязычную практику в Бельгии и Швейцарии. В этих примерах его особенно интересует, как маргинализация языка в определённый период может неожиданно помочь сохранить старые пласты лексики, в том числе женские названия.
Беларуская ситуация, по его словам, богатая на инструменты. Проблема иногда в том, что ими не вошло в привычку пользоваться. Учёный видит в беларуском языке большой запас феминитивов – и в словарях, и в истории, – однако в публичной практике этот запас задействуют не всегда. Сравнения с украинским языком он проводит в контексте последних лет, когда в армии и в других сферах стало больше женщин, и феминитивы в названиях военных ролей начали укореняться в употреблении из-за потребности в точности формулировки. Он отмечает, что язык там восстанавливается именно под давлением реальности, которая требует этих изменений.
Вопрос о волнах возвращения феминитивов он связывает с усилением консервативного поворота, когда процессы эмансипации замедляются. Языковые изменения из-за этого тоже начинают тормозиться. Когда в обществе усиливается либеральный или левоцентристский дискурс, феминитивы возвращаются как символ внимания к группам, которые раньше «растворялись» в обобщающем мужском роде.
Владислав отмечает ещё одну деталь: молодое поколение не всегда знает историю беларуского языка, но интуиция может подсказывать, что женская форма нужна. Эта интуиция иногда создаёт новые слова, иногда возвращает старые, и в обоих случаях мы видим поиск соответствия между словом и реальностью.
В этом контексте он много рассуждает о беларуском языке как о пространстве, где общество ещё может позволить себе спорить. В других сферах люди могут ощущать ограничения, но в языковой теме они охотно включаются в дискуссию. Человек может говорить по-русски или на трасянке, но при этом всё равно иметь сильное чувство, как «правильно» или как «говорила бабушка». Эта вовлечённость иногда раздражает языковедов, потому что дискуссии бывают резкими. Но учёный видит в этом и пользу: если есть спор, значит, есть и пространство для просвещения. В таких дискуссиях он отличает негатив как эмоцию и скорее видит в нём сигнал, что у людей есть вопросы, а значит, есть и повод для объяснения.
В конце нашего разговора он опирается на педагогическую логику. Феминитивы не требуют насильственного навязывания. Нужно просто показывать, как эти слова работают в тексте, где они снимают путаницу и делают женщину видимой. Он предлагает учиться на примерах письменной речи, через словари и историю. Предлагает возвращать в язык то, что уже было, и осторожно относиться к новым образованиям, оставляя им возможность пройти проверку временем.
У беларуского языка уже есть инструменты, которые помогают ему оставаться точным и самодостаточным. Феминитивы занимают в этом ряду заметное место, потому что работают одновременно и в грамматике, и в культурной памяти. Когда в публичном тексте женщину описывают мужским названием должности, язык теряет часть собственной системности и всё больше начинает напоминать русифицированную норму, которая долгое время доминировала вокруг. А когда феминитивы возвращаются в новости, образование и литературу, беларуский язык показывает, что способен называть мир так, чтобы человек не растворялся в обобщениях.
Поэтому этот подкаст – скорее наше приглашение к практике: не бояться употреблять форму, которую вы уже могли увидеть в словарике или встречали в прозе. Практика продолжается там, где человек позволяет себе сомневаться и искать подтверждения. А заканчивается она тогда, когда форма становится привычной, перестаёт быть темой споров и начинает выполнять свою главную задачу – описывать реальность точно.
Если вы хотите с нами связаться, но боитесь использовать комментарии, можете написать нам на e-mail. После этого достаточно будет удалить своё письмо из папки «Отправленные».
Наш адрес: help@belarus.fm
